И не важно что я знаком разбуди меня ранним звонком

Энтони Роббинс, Разбуди в себе исполина – скачать fb2, epub, pdf на ЛитРес, t0

А потом смотрела на меня и ни о чем не спрашивала: ясно было, собирался я не на прогулку, а в шахту. В пристальном, немного уставшем взгляде. И не важно, что я не знаком, - Разбуди меня ранним звонком. Я-то,знаю, что Ты босиком далеко. Потолок Твой залит молоком, Весь неровный, как я нев. Ответы скрыты на страницах романа "Разбуди меня поцелуем". Глава 1 Я не пойму, ты отпуск взяла, или на удаленную работу перешла? Но неизменно слыша звонок, бросалась к телефону как спасатель к утопающему, И не важно, как она будет выглядеть в тот момент, сонная, не накрашенная.

Вот сейчас, несмотря на время, я и смогу окончательно убедиться в том, что мой сон - всего лишь сон. Дэнди далеко не сразу открыл дверь, и первое за что зацепился взгляд так это за взлохмаченную шевелюру, словно его током секунду назад шандарахнуло. Его боксеры для меня не в новинку, так что даже взгляд ниже лица не опустила и вовремя успела подставить ногу, когда Дэнди, разлепив один глаз, окинул меня незаинтересованным взглядом водителя автобуса в час-пик и толкнул дверь обратно.

Дэнди широко зевнул, запустил пятерню в "гнездо" волос с характерным звуком поскребя пальцами затылок, разлепил второй глаз и привалился плечом к стене, выглядя максимально недоброжелательно, примерно как измотанный ночной сменой кассир супермаркета. Спохватившись, что заявилась к соседу в одной лишь мокрой после сна футболке, натянула её как можно ниже, надеясь, что ещё не успела засветить трусиками и твёрдо заглянула в два прищуренных изучающих меня глаза: Бровь Дэнди заинтригованно изогнулась.

Выпрямившись, он лениво шагнул ко мне и, сложив руки на груди, наклонился к моему лицу так близко, что пришлось выгнуть спину и затрещать позвоночником, как куском не особо гибкой древесины.

Напряжённая тишина начинала напрягать и ставить меня в ещё более неловкое положение, так что пока этот идиот сверлил моё лицо глазами, я уже несколько раз успела пожалеть, что вообще к нему сунулась. В отличие от сна, в реальности он меня "малышкой" называть не станет. Глядишь, и вообще по голове настучит, или ещё чего похуже.

Плечи Дэнди приподнялись от шумного драматичного вздоха и на губах расцвела гаденькая полуухмылка: Имя скажи своё и я пошла. Соответственно, в голове возникает сразу несколько логических объяснений такому поведению: Ну это уже слишком! Открыла было рот, чтобы ответить чем-нибудь не менее колким, но вместо этого громко чихнула, отлично зная причину внезапному щекотанию в носу и першению в горле.

Резко отстранилась от Дэнди, как от чего-то заразного. Вдруг наклонился и спустя мгновение у него на руках оказалось огромное пушистое создание дымчатого окраса с огромными зелёными глазами! Здоровенный и очевидно перекормленный кот протяжно мяукнул и уставился на меня примерно таким же надменным взглядом, как и его хозяин. С силой затрясла головой: Можешь почесать Оззи за ушком. С громким шипением кошак выпрыгнул у меня из рук, распушил хвост и одарил таким злобным взглядом, от которого захотелось громко сглотнуть и попятиться.

Ну, так на чём мы остановились? Дэнди бесхитростно пожал плечами: Ты назвал кошку в честь Оззи Осборна? Я не хожу по свиданиям. Даже по таким оригинальным, - подмигнул в ответ Дэнди.

Резко выпрямившись, взглянула на него с абсурдом: Не льсти себе, парень. Раздражённо прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Я должна была это предвидеть. Это настолько удивительно и настолько пугает, что даже не знаешь, как относиться к такой реакции собственного организма на какое-то там одно единственное слово.

Тело будто задеревенело, застыло, превратилось в камень, а остатки разума парят где-то вне головы и практически не уловимы. Руки упали по швам и даже на короткую ночную футболку стало абсолютно плевать, как и на то, что Дэнди не смог это проигнорировать и тут же опустил взгляд на моё показавшееся нижнее бельё. О чём мы вообще говорим? О моём нижнем белье? Какая мелочь по сравнению с мыслями, которые пытаются уместиться в моей тесной голове. Да кто я такая, чёрт возьми? Может и в правду экстрасенс?

Или пора таблеточек каких-нибудь попить?. Дёрнула на себя входную дверь и уже шагала по коридору, когда голос Дэнди долетел в спину: Так что в следующий раз подумай трижды, прежде чем решишь меня разбудить! Оставшиеся часы до начала смены в закусочной потратила на то, чтобы убедить себя в нереальности происходящего.

И даже по косточкам разбирать своё сновидение не собиралась, хотя так и подмывало залезть в интернет и погуглить на эту тему.

Но, чем больше потакаешь безумию, тем сильнее начинаешь в него верить. Так что лучше оставить всё как. Смена в "Счастливом Бобе" началась как обычно: Вот же бред какой! Сглотнула, всё ещё не в силах справиться с яркими воспоминаниями от наших телесных обжиманий. Нагрузив поднос заказом на одиннадцатый столик, бросила на Трея задумчивый взгляд. Обручен с какой-то сучкой, зарядившей мне в колено с двенадцатисантиметрового каблука. Страшно представить, какой выговор получила Эшли.

И уж не погнушайся, если чего не так. Она ведь, шахта, не ресторан, не все по заказу… Да, конечно, ты не забыл, это верно… Забывать нельзя… Мы долго стояли у дверей, уже в пятый раз пожимали на прощанье руки, но в последний момент что-нибудь вспоминалось, и Сергей, прижимая меня к притолоке, опять говорил: Ложняк отошел и припечатал немного по затылку. А никто и не заметил. И сам не. Все работал, парень что надо… Не помнишь? Ну, как же так, на сорок второй лаве вместе вкалывали, он еще в помощниках у меня ходил.

Меня ребята пропустили. А чего выбирать — площадка два метра на четыре, огороженная со всех сторон. На уровне плеч тонкие прутья, держись покрепче. Каждое место тут почетное, любое выбирай, не ошибешься. Бригада небольшая, восемь человек, все вместились.

Взглянул на меня Сергей, подмигнул: Резкий сигнал, рывок вверх — и падение вниз, быстрое и плавное. Растянувшись цепочкой, пошли по узкому деревянному тротуару, по правой стороне штрека. Ребята еще шутили, рассказывали, кто что мог, но вот утих один, потом второй, последним замолчал весельчак Николай Червоткин, и только словами изредка перебрасывались.

И слова-то были самые обычные, но смысл их я угадывал с трудом, не представлял полно и зримо то, что они представляли, и, думал я, мне будет только на обратном пути понятно их каждое слово. Шли недолго, минут пятнадцать. Не успел присмотреться, свыкнуться и почувствовать все, как прежде было, но волнение уже приутихло, ушло куда-то, отступило.

Так и должно быть, наверно, на этом свете: А приехал, взглянул на этот холмик, бугорок — и сразу успокоился, будто никогда не покидал этого края и уже никогда больше не покинешь. Я так и знал, где увижу Василия, я это чувствовал и потому не спрашивал, хотел убедиться, что именно за таким занятием я и встречу. Он всегда говорил жене: И она уже не спрашивала его, зачем, давно уже привыкла не задавать лишних вопросов.

Придет — сам расскажет, а если и нет, не беда, как-нибудь потом, сидя с друзьями и потягивая пиво, начнет рассказывать о том или ином случае. И уходил Василий задолго до начала смены, одним из первых звонил на лаву, спрашивал, как дела.

Так было и сегодня. Заштыбовало конвейер в откаточном штреке, цепь скользит поверх угля, и уголь не идет по рештакам, а осыпается, осыпается.

Разбуди меня поцелуем (СИ) (fb2)

Неровно, значит, лежат рештаки, где-то изгиб или провал. Задача простая до невозможности: Но сделать это непросто, тут глаз верный нужен, и опыт, само собой, и сила наверняка. Все это есть у Василия Бородина. Вот и пришел он. Никто не скрывал от рабочих правды, да и сами знали все и шли неохотно. Идти далеко — самый дальний горизонт, двухсот восьмидесятый, лавы низкие, кровля плохая, много воды. А он только после армии возвернулся. До службы на моем участке работал и снова появился: Веселый такой, здоровый приехал.

Жалко мне его стало, по-дружески так и говорю: И пришел, да не один, товарища по службе сманил — Толю Гусева. Вдвоем и пришли, оба высокие, статные, ей-богу, любо посмотреть. Это верно — здоровье и прочее, но помахай обушком да лопатой всю смену — света невзвидишь, не ворохнешься. Да ты почти этот самый момент и застал, знаешь. И многие — будь то директор шахты, будь то лесонос — начинали свой рассказ так: И писать свою книжку я начал именно с этих слов.

Потом, в окончательном тексте, как бывает нередко, эти слова затерялись куда-то в середину, но я помню, что смысл этих слов я старался, как мог, пронести через весь материал и каждую главу этой книжки проверял только этими словами. Они были как бы своеобразным эталоном к жизненному отрезку его шахтерского пути, да и не только шахтерского.

До чего привычные, даже какие-то неестественные слова. Разве это хотелось сказать при встрече, столь ожидаемой? И так всегда, а каждый раз думаешь: И увидишь в этом проявление самого высокого уважения и всяческого чувства перед человеком, который в жизни твоей оставил столь важный след.

И в этот раз я мыслил именно о такой встрече, и столько теплых, самых радостных и самых лучших слов приготовил, чуть ли не назубок их выучил, и повторил их даже, уже заранее волнуясь, перед самой встречей. И вот она — встреча, та самая, о которой мечтал не раз в минуты редкого столичного затишья. И не бросился навстречу, и не высказал заученные слова, и не отвернулся, чтобы смахнуть слезу, а смотрел на Василия и говорил какие-то пустые, ничего не значащие слова.

Но уже потом — я это знал наверняка — пойму, что так оно и должно было случиться, и не обязательны все эти высокие проявления, главное, чтоб в душе твоей было то, основное, что не дает покоя. А ты, значит, здесь? Да, уже пора начинать. Бригадир подготовительной бригады ждал Василия внизу лавы, у комбайна.

My Friend Irma: The Red Hand / Billy Boy, the Boxer / The Professor's Concerto

А ребята уже разобрались. Сергей Заболотнев проверял кнопки на щитке комбайна, клеваки на баре. У электрической пилы встал ее хозяин — Михаил Ганин. Хозяин он давний и так ловко приучился обращаться с пилой, что слушает она его моментально. И я улыбнулся, вспомнив, как недавно в кабинете он лениво перебранивался с начальником участка: А Ганин продолжал лениво ворчать, и сейчас он чем-то недоволен и кого-то потихоньку материт.

Ахмат Хайруллин уже обмерял стойки, ставил их в ряд и поддевал Ганина: Досказывал свой очередной анекдот Николай Червоткин. Вокруг него столпились почти все ребята, хотят послушать, что ответит тетерев Терентий лисе-искусительнице. Знать, Терентий ответил такое, что смех уже не сдержать, и сильнее всех засмеялся сам рассказчик. Подошел слесарь Любимов Виктор. И Николай незамедлительно очутился рядом с ним: Два года он был секретарем комсомольской организации шахты, и возможность была у него уйти в райком, но вернулся на старое место, в шахту, оправдывался: Уже давно он в шахте, уже сменилось после него несколько секретарей, а его все продолжают звать секретарем, видно, больше всего потому, что характер у Виктора все такой же неспокойный, вот и в кабинете только что он шумел больше всех, кого-то из молодых машинистов шахтных машин защищал… Равнодушный к побасенкам Ярослав Стольник, опираясь на лопату, поглядывал на хохочущих ребят, усмехался, покачивал головой: Все разошлись по местам, приготовились.

И впереди, как всегда, у самого комбайна, встал Василий Бородин, бригадир. Было время, когда Василий ходил в отстающих. Вслед за начальником участка Василием Ивановичем Котовым, который в силу комбайна не верил, шел молодой еще, начинающий бригадир, и за ним шло большинство.

Да, тяжко работать обушком да лопатой, но зато привычно, надежно, всегда копеечка заработанная. А тут совсем новое дело — комбайн. На их участок, и так невероятно трудный. Кровля непрочная, одним словом, песчаник, в любой момент жди завала. Да он только что сдал экзамен, на хорошей лаве раза два пощупал кнопки — вот и весь его опыт. Какая же это к черту бригада — восемь человек.

Привыкли к коллективу большому — и идти веселее, и работать как-то легче, и любая авария нипочем. Нет, дело это и новое и непривычное, и бог с ним, с комбайном. Время придет — возьмемся за него, а сейчас и повременить не мешает. Еще и слухи вдобавок пугали: У каждого семья, кормить ее.

Василия, в ту пору комсомольца, приглашал на беседу тогдашний секретарь комсомольского комитета Иван Глухов, запирался с ним наедине и долго и упорно о чем-то с ним толковал. Разговор шел один — о комбайне, разговор нелегкий, но прямой, открытый.

Я помню, как. Собрались недовольные, многим пришлось подмениться, расселись кучно, у окна встал Василий, чтоб лучше всех видеть — и ребят своих, и секретаря, который все не решался заговорить, ждал тишины. Поднял Василий руку — примолкли.

Иван поднялся из-за стола, прошелся по кабинету и вдруг, улыбнувшись, просто сказал: Некоторые впервые друг друга видят, не так ли?

Все вы на равных правах, даже комсорга своего у вас. Бывший рассчитался, уехал, а нового не выбрали. Некому отчитываться, некого ругать. Ну, с кого начнем? В кабинете стало как-то сразу шумно, клубами поплыл табачный дым, пришлось распахнуть окно. Простота Ивана Глухова пришлась по душе, и каждый разговорился. А потом — сами не заметили того — заговорили о нем, о комбайне. Не то, пойми, не. Я за бригаду болею. Тебе тут легко рассуждать. Ты свои деньги полностью получишь. Притихли все — ждали.

Сайт находится в стадии разработки

Анатолий сунул трубку в ладонь Ивана, стоявшего рядом: А мы тут разговоры ведем. А трудности — что ж, трудности будут. А в секретари я бы порекомендовал Василия Бородина. Думаю, что возражать не станете. А Василий недолго задержался у Глухова, только и сказал: На выходе из быткомбината догнал нас Василий, сказал: За столом-то оно полегче разговаривать. И мы пришли к нему, потеснились за круглым столом, выпивали уже за удачу, и чувствовалось, что в каждом из нас всколыхнулось что-то, и действительно верилось в удачу.

А удачи все не было: И пошли заявления с переводом на другую шахту, на другой участок, и никто не придерживал беглецов, авось и сами могли оказаться ими в любую минуту. Так бы и не уходил из кабинета, признавался потом начальник участка, так бы и сидел в мягком кресле, и уж готов поверить, согласиться.

Но есть участок, его участок, есть люди, его люди. О них заботы и думы. Пятнадцать лет в начальниках ходит, все было, и хорошее, и плохое, и стучал кулаком по столу, и за столом в ресторане сидел в обнимку с шахтерами, а вот такой неопределенности еще никогда не. Неопределенность больше всего и пугала Василия Ивановича.

На шахте еще молодцом держался, поддерживал себя матерком шахтерским, а тут — в халате, осунулся весь, вроде бы и не Василий Иванович, а дачник какой-то. И тишина во всем доме, все молчаливые ходят, переживают. Много в ней молодежи, да и ты, кажется, уже комсорг и все такое прочее.

Так что начинать тебе, Вася. За тобой — пойдут. А люди пойдут — и комбайн пойдет. И не поверишь, обнял он меня и поцеловал. Сдал старик, подумал я, скажи кому — не поверят. А зачем говорить, слабость человеческую наперед выказывать. И дал я слово тогда себе: И комбайн пошел, да еще как пошел. Только бы увидеть, только бы услышать — мечтал я где-нибудь, притиснутый толпой, вечно спешащей. Вот так и пробегаешь всю жизнь, думал я в такие минуты с тоскливой грустью, и когда уже летел в самолете и тонкая улыбающаяся стюардесса мило сообщила о том, что рейс обслуживает экипаж Челябинского аэроуправления, только тогда успокоился, умиротворился и понял, что вот оно — приближается, уже близко, вот и ветер уральский пахнул в открытую дверь самолета и ступила нога на родную землю.

Где же такси, боже мой, куда же оно запропастилось? Террикон был впереди, он дымил, доносил до меня, хоть и не было ветра, свой неповторимый запах — запах тлеющего угля и породы. Ее уже нет, не видать и шурфа, а только бугор, обветренный, без снега, заметил еще издали и заспешил я к нему, уже по-настоящему волнуясь, возвращаясь памятью к своим прожитым юным годам.

И будто слышал я рядом знакомые шаги, слышал голоса и заново переживал весь этот путь. Сколько мыслей я передумал, сколько чистых и светлых идей рождалось на этом пути!

Разбуди в себе исполина

Не все сбылось, как мечталось, не все удалось, как хотелось, но разве важно только это? Разве не здесь, на этом пути, рождалось во мне что-то дорогое и вечное, не проходящее и не исчезающее никогда?

Разве не здесь, на этом пути, я уверовал в себя, в свои силы? У каждого человека — своя тропинка, моя тропинка пролегала здесь, на пути к шурфу. А кто не смог мелодию напеть, Кто не поддался общему порыву - Он дома умирает молчаливо, А хор идет шеренгами колонн, А хор идет за трубачом, как крысы Из головы повыветрились мысли, И лишь трубы там поселился стон.

По городу идет чужой трубач, По своему по городу, чужому Я, перешедши через мост, назад не брошу взгляда, И под ногами зашуршат другие берега. В том мало радости, но все ж печалиться не надо - Здесь те же звезды, у луны - такие же рога. Там за мостом осталось то, что я забыть не в силах, Но также нету сил назад еще раз посмотреть. Я пуповину перегрыз, которая кормила, И постарался все спалить то, что могло гореть. А за мостом лежит земля, простая и святая, Весь день гортанная толпа под окнами кричит, Остатки выщербленных плит песками заметает И солнце сыплет с высоты лохматые лучи.

Душе простор необходим, ей не важны границы, Ее решеткой оградить усилия пусты. Ерушалаим и Москва, две древние столицы, В душе вмещаются. Мне приходилось много лгать по всяческим причинам И против воли усмирять начавшийся разбег, Но на другой земле содрал я с кровью ту личину, И на мосту мои следы впечатаны навек.